Category: медицина

Кубоид Мориса Эшера

Как омолодиться физически и духовно


     Наука – великая сила, ее плоды позволяют кардинально улучшить жизнь людей. С этим утверждением не поспоришь, вот только применять эти плоды нужно по хорошо продуманному рецепту.
     В заметке 96-летней давности прекрасно все.
     И опечатка в заголовке, этакий гибрид «омоложения» и «обмолота».
     И сама идея профессора Штейнара (наверное, все-таки Штейнера или Штайнера?) применить рентгеновские лучи и тем самым обойти своего коллегу профессора Ф. Ф. Преображенского, использующего переселение (sic!) желез. Не думаю, что излучение было направленным, сфокусированным в нужную точку организма.
     И факт не только физического, но и духовного (!!!) возрождения женщин, побывавших под рентгеновскими лучами.
     Одно только не вызывает сомнения: маленький недостаток, который омрачает труды профессора (называется это явление рентгеновской алопецией). Не хочется думать о более серьезных последствиях, которые наверняка тоже имели место.
     Более солидную информацию о трудах венского профессора найти не удалось. Скорее всего, опыты прекратились в середине тридцатых годов, когда интерес к подобным методам значительно упал.
***
     Как бы все-таки убедить газетчиков перед публикацией информации о новом научном достижении советоваться со специалистами? Как?!
promo vadim_i_z august 4, 2016 08:18 50
Buy for 100 tokens
ПРЕДИСЛОВИЕ ПУБЛИКАТОРА В одном из эпизодов повести Анатолия Рыбакова «Кортик» (время действия – начало двадцатых годов прошлого века) участники школьного драмкружка выбирают пьесу для постановки. – «Иванов Павел», – предложил Слава. – Надоело, надоело! – отмахнулся Шура. – Избитая,…
Кубоид Мориса Эшера

Дом-гигант на Университетской улице и его автор

     Девяносто лет назад в газете «Зьвязда» появилась заметка под интригующим названием:

     Университетской тогда именовалась сегодняшняя улица Кирова. А подобные дома  – с прачечной, душевыми и комнатой для собраний – назывались в те годы коммунальными или просто домами-коммунами. В поэме «Стяг брыгады» Аркадий Кулешов упоминает свой восьмы пад'езд камунальнага дома.
     Победителем конкурса стал Григорий Петрович Кавокин. В 1921 году он был деканом инженерно-строительного факультета Белорусского государственного политехникума , затем окончил курс Ленинградского института гражданских инженеров  и работал в Минском горкомхозе. 
     Инженер по основной специальности, он, тем не менее, стал в межвоенные годы и автором архитектурных проектов нескольких зданий в Минске: жилого дома на Московской улице  (какого именно, еще предстоит установить), кооперативного дома товарищества «Госбанковец» на улице Володарского (1927) , клиники нервных заболеваний на той же улице (1926–1929) , детской больницы на улице Карла Маркса (совместно с А. Денисовым) . 
Collapse )
     В том же 1928 году Кавокин возглавил работы по строительству минской городской канализации. Впоследствии он стал техническим директором треста «Минскводоканал» , а в послевоенные годы руководил восстановлением водопроводно-канализационного хозяйства Минска.
     А «дом-гигант» пережил невзгоды военного времени, он стоит и сегодня:
Collapse )
Кубоид Мориса Эшера

К юбилею Марины Цветаевой

     На снимке 1903 года Анастасия, Марина и Владислав Кобылянский, в недалеком будущем - зять минского доктора Осипа Лазаревича Лунца, муж его дочери Ольги.

     Из "Воспоминаний" Анастасии Цветаевой:
     Приехавшего Владислава Александровича Кобылянского мы в первый раз увидали у елки. Что-то было в нем для Муси и меня до того пленительное, что мы не отрывали от него глаз. Глаз? Сердца, себя! Его увидев, мы просто им заболели. Жизнь вспыхнула такой радостью, таким значением на него глядеть — ждать, что он что-то скажет, поглядит, усмехнется — именно усмешка была у него, не улыбка, боялись, что вдруг встанет — и уйдет!
     Кобылянский переплывал под пулями реку – и он не может вернуться в Россию, пока не будет в ней революции! Восторг бежит по детским существам от таинственных слов, непонятных, – и уж по-иному не отрываются глаза от человека, отряхающего пепел, – огневой точкой он падает мимо веточки, – и это тоже кажется полным значения. Точно брошенный талисман! Волнистые, отброшенные с высокого лба волосы, змеящаяся усмешка рта; огромный чер-ный, мягкий, завязанный крупным бантом галстук, так несходный со строгим очертанием мужских галстуков, – все полно вызова людям иной, чем его, жизни, все дышит оттолкновением от принятых норм жизни, – и все это сразу становится каноном для нас, Маруси и меня. Как мы могли жить вчера, и все годы, и дни до вечера, когда мы его не знали, не знали, что он – есть?!
Занятные линии расходятся от врача Минского реального училища, занятные!
Кубоид Мориса Эшера

«Битва в Миорах»

     Книга с таким эпическим названием  (почитать можно здесь) была издана в 1967 году, но рассказ в ней ведется о событиях 1957 года, когда впервые проявил себя только что созданнывй  препарат для лечения бешенства – гамма-глобулин, появился и одноименный документальный фильм.
     Вскоре после войны в Миорском районе от бешенства погибло 150 человек. Тогда болезнь эту лечить еще не умели, но всего через несколько лет ситуация радикально изменилась. Об этом и рассказано в книге Александра Лина.

Collapse )

     Заметим, что бешенство так повлияло на волка, что он от деревни Миорского района Воронки побежал к Неману – разумеется, это ошибка автора, имелась в виду Западная Двина. Но, если серьезно, история страшная (скачайте книгу и почитайте подробности про стопятидесятикилометровый пробег волка), а конец у нее всё-таки счастливый.
Кубоид Мориса Эшера

Миоры. Старая застройка

Заметных старых гражданских зданий в Миорах практически нет; единственное, пожалуй, исключение - этот корпус центральной районной больницы:


Несколько домиков сохранилось на улице Ленина:
Collapse )

Последний домик украшен плакатом, посвященным еще одному юбилею, на этот раз 75-летию Миорского района:
Collapse )

Вот, пожалуй, и вся старина.
 
Кубоид Мориса Эшера

Как лекарь Гинденбург не понял композитора Глинку

     После окончания Виленского университета и получения степени «лекаря первого отделения» Вильгельм Гинденбург четыре года занимается частной практикой в Минском уезде, а в 1825 году, поступив на государственную службу, получает назначение в Ельницкий уезд Смоленской губернии:
Российский медицинский список на 1826 год:
     Село Новоспасское Ельницкого уезда принадлежало Ивану Николаевичу Глинке – отцу великого композитора. Таким образом Гинденбург стал лечащим врачом Михаила, этот факт отмечается во многих биографиях минского врача. В написанных в конце жизни воспоминаниях Глинка вспоминает об этом Collapse )
     Поясню, что упомянутый в тексте врач-итальянец пичкал Глинку «пилюлями из опиума с меркурием», т. е. с ртутью, что смягчало боли, но всё больше расстраивало здоровье.
     Прочитав этот фрагмент «Записок», можно сделать вывод, что молодой (ему еще не было тридцати) доктор Гинденбург хотя и лечил Глинку, но желание отправиться в Европу не понял и не поддержал – хотя бы потому, что особым влиянием на его отца не пользовался. А вот доктор Шпиндлер сразу понял, что Михаилу Ивановичу хочется отправиться в заграничное путешествие. Квалифицированный отчет о кадрили болезней сделал свое дело: поездка в Италию и Германию оказалась очень важной для его становления как композитора.
Российский медицинский список на 1828 год:
     Почему влияние Александра Ивановича Шпиндлера на Ивана Николаевича Глинку было высоким, понятно. Опытный врач, работавший по медицинской части уже как минимум два десятилетия (его имя есть в «Российском медицинском списке на 1810 год»), участник войны 1812 года (дивизионный доктор 8-й пехотной дивизии). И, судя по всему, неплохой психолог!
     Получается, что написанное в 1830 году в Италии Патетическое трио и другие произведения тех лет в какой-то мере обязаны своим появлением доктору Шиндлеру. Вот так медицина в который уже раз внесла свой вклад в мировую культуру.
 
Кубоид Мориса Эшера

Два минчанина на одной странице романа Достоевского



«Братья Карамазовы», одна из последних глав. Прототипом «нашего доктора Герценштубе» был Вильгельм Данилович Гинденбург, а Фетюкович – это во многом Владимир Данилович Спасович, адвокат и литератор, выпускник минской гимназии и сын другого знаменитого в губернии врача-благотворителя Даниила Осиповича Спасовича, многолетнего коллеги Гинденбурга:

 
Кубоид Мориса Эшера

Францисканское болото


     Фрагмент карты Минска 1873 года. От только что открытого вокзала Либаво-Роменской железной дороги (1) идет Бобруйская улица (2), а от нее начинается Московская (на карте подписана как Московская улица новая, 3), которая сворачивает к Московско-Брестскому вокзалу (4). 5 – это Койдановский тракт, а огромное пятно под номером 6 – болото, именовавшееся Францисканским (см. И. Сацукевич. «Городской пейзаж: территория и застройка» в книге «История Минска». Минск, 2006. С. 229.)
     Я уже писал об этом болоте здесь, но сейчас, кажется, понял, откуда пошло его название. В списке домовладельцев Московской улицы на страницах 155-156 издания «Справочная книга и Спутник по Минской губернии». Составил Израиль Абрамов Бомштейн. Минск, типо-литография Р. Дворжец. 1889 значится в самом конце, как раз возле болота, «Пинский монастырь»:[фрагмент списка]

Скорее всего это подворье Пинского монастыря францисканцев, поэтому расположенные рядом земельные угодья, принадлежавшие монастырю, и получили такое имя.
     О болоте и о том, как оно было уничтожено, рассказал в книге «Дед Мавр» писатель Александр Миронов, живший в двадцатые годы прошлого века на Московской улице в доме Дрейцера (потомка Ерухима, также упомянутого в приведенном выше списке). Приведу текст более полный, чем тот, что был включен в недавнюю статью.
[Читайте]     Одного, на зависть всем минским мальчишкам, нигде в городе больше не было: такого необыкновенного, ну ничуть не хуже, чем бразильские джунгли, болота, как у нас!
    Начиналось оно от Московской, сразу за нашим и соседними дворами, и тянулось, зыбко-мшистое под ногами, заросшее острорежущей осокой, до железнодорожной насыпи на другой его стороне. В самом центре болота – продолговатый, овальный, без единой травинки на водном зеркале пруд, казавшийся таинственно-бездонным. Летом дух захватывало от страха, судорога сводила ноги: того и гляди, ухнешь в трясину с головой! Но как не пойти в эти джунгли, не подавить противную дрожь во всем теле, если вон там, совсем близко, настоящие дикие утки стремительно падают с голубого поднебесья на спрятанные в густой осоке гнезда? Как не отправиться к пруду, где на самодельный крючок из булавки, привязанный к суровой нитке, один за другим попадаются, будто отлитые из живого золота, лупоглазые караси?
    Пробирались. Ходили. Возвращались с изрезанными осокой руками и ногами, облепленные с головы до пят болотной тиной и ржавой ряской. И хотя наверняка знали, что «увесистого» родительского внушения за такие походы не избежать, все равно через два-три дня опять отправлялись «в экспедиции» по комариным джунглям...
    Зато зимой, с конца ноября по март, здесь бывало не только для нас раздолье! Все болото – простор для городских лыжников, весь покрытый гладким льдом пруд – большущий каток для минчан. Места хватало каждому, откуда бы ни пришел.
    Потому-то и горько, до слез жалко было, когда отцы и матери в течение двух-трех недель прикончили наше болотное счастье, именовавшееся на их взрослом языке «рассадником зловония и малярии». Проложили железнодорожную линию-времянку, погнали по ней толкачем-паровозом нагруженные песком платформы, и – ни джунглей, ни пруда, ни диких уток, ни карасей. Вместе со всеми и нам, мальчишкам, пришлось работать, сбрасывая лопатами золотистый, неизвестно откуда привезенный песок в постепенно исчезающую топь. Не хотелось, а пришлось: у кого хватит смелости удрать, если ты все время на виду у отца или матери, если рядом работают учителя твоей школы-четырехлетки и их коллеги из железнодорожной семилетней школы имени Червякова? Педагогов «Червяковки», как привыкли называть эту школу, мы особенно побаивались: после окончания своей четырехлетки будем учиться у них. Начни лодырничать, отлынивать, наверняка запомнят...
    Одним словом, к концу субботника, продолжавшегося изо дня в день в течение трех с небольшим недель, навсегда исчезло и наше болото, и оказавшийся совсем не бездонным пруд. Вместо них – ровное, без единого холмика, утрамбованное вручную песчаное поле, на котором вскоре вырос спортивный стадион «Локомотив».
                                                                   ***
    –А виновником «безвременной гибели» болота, и притом самым главным виновником, был не кто иной, как главный врач железнодорожной больницы, веселый и пышноволосый доктор Хундадзе. Это он день за днем повторял своим многочисленным пациентам:
    – Комары одолевают? Под боком болото! Откуда малярия? От него и идет! Почему часто болеют дети? Как же им не болеть, если вечно по самые уши в болотной грязи! – И настаивал, убеждал, требовал: – Пор-ра кончать с зар-разой!
    Так возникла эта идея. Доктора Хундадзе знал весь наш район. Железнодорожники, стекловары, металлисты, пожарные, кустари-сапожники и жестянщики – любой мог обратиться к нему со своим недугом. И никто никогда не слышал отказа в помощи, в тщательнейшем осмотре, в квалифицированном медицинском совете. Днем ли, ночью ли, в летний зной или в осеннюю непогодь, широко шагая и помахивая увесистой суковатой тростью, доктор спешил на вызов. Но не дай бог обидеть его: багровел от ярости, грозным рыком рычал, если кто-нибудь осмеливался предложить плату за неурочный визит. А нередко и вовсе чудно получалось: выпишет рецепт, на свои деньги купит лекарство в аптеке да сам же и отнесет его пациенту, прикрывая при этом врожденное свое смущение такими сверхзаковыристыми словосочетаниями, что наслышавшиеся всякого наши мамы опускали долу влажные от благодарности глаза.
    Я не знаю, в какие двери, в какие инстанции стучался доктор Хундадзе, добиваясь практического осуществления своей идеи. Но когда руководство дороги решило разделаться с нашими джунглями, исторический трехнедельный субботник поручили возглавить ему...
    Умер доктор тою же осенью. Простудился, попав под холодный ливень во время ночного визита к больному, утром слег с двусторонним воспалением легких да через несколько дней и догорел...
    Хоронил его весь район. На руках несли тяжелый гроб, сменяя друг друга, от квартиры в «казенном» больничном доме до самого немецкого кладбища. А за гробом, во всю ширь мостовой, из конца в конец по Московской в скорбном молчании двигалась траурная процессия.
    Я отчетливо помню и тот осенний, насквозь пронизывающий сыростью день, и ту похоронную процессию, медленно двигавшуюся мимо нашего дома...
     Стадион просуществовал до начала войны и дал название трем Спортивным переулкам (последний из которых исчез с карты города в 2010 году). Во время оккупации немцы устроили на этом месте свалку неисправной и разбитой военной техники. После войны «Локомотив» был восстановлен уже на новом месте, в районе улиц Сенницкой и Левкова (бывшей Вузовской), сегодня он передан Педагогическому университету.
     А следы Францисканского болота до сих пор чуть-чуть, но всё-таки заметны, особенно вокруг дома № 21 по Рабкоровской улице. Где-трава гуще и зеленее, а где-то и земля слегка пружинит под ногами.
     Прошлое остается с нами. Надо только знать, где его искать.
  
Кубоид Мориса Эшера

Я ленив и нелюбопытен!

Сто раз рассматривал эту открытку


и только сегодня удосужился прочесть вывеску на киоске:











                              ИЗДѣЛIЯ СЛѣПЫХ


     Здесь, стало быть, продавались изделия воспитанников доктора Здановича:
корзины, щётки и даже мебель.